Художественный журнал
ноябрь 2008

Продолжение прерванного разговора про апофатику

Никита Алексеев
 *
Никиты Алексеева. Это есть. Этого нет. Это есть. Москва. 2008. Фото Варвара Филиппова
Дорогой Теймур, то, что я пишу, я считаю продолжением нашего разговора за столом узерии в Салониках. Поэтому позволю себе эпистолярный стиль и заведомо личное (другого, впрочем, у меня нет и быть не может, о чем ниже) отношение к проблемам, затронутым Вами. Но сперва несколько уточнений, надеюсь, не очень назойливых.

Григорий Палама жил не в XV, а в XIV веке. Но, конечно, занимательно подумать, какими были бы его судьба и богословие, живи он не в эпоху, когда обитателям сжавшейся в морщинистый кулачок Византии только и оставалось любоваться закатными отсветами былого величия, а доживи до дня, когда султан Мурад II в 1430 взял Фессалоники и вырезал половину населения, в том числе большинство духовенства?

Далее, по Салоникам я расклеил не несколько рисунков, а около ста, что все же важно: для меня принципиально было "размножение сущностей" при том, что большинство из них было обречено на исчезновение, куда им и дорога. Некоторым случайным счастливцам суждено было оказаться в коллекции салоникского Музея современного искусства и в других вполне достойных собраниях. Тоже – туда им и дорога. А "Этого нет" написано было на койне, литургическом старогреческом, почерком, принятым во времена Паламы. Кроме того, Вы, разумеется, об этом ничего не знали, но затея в Салониках – это часть "триптиха": недавно я расклеил в Москве 99 рисунков приблизительно такого же свойства, но не на красной бумаге, а на коричневой, и с надписью не "Этого нет", а "Это есть". Тем же собираюсь заняться этой осенью в Армении, в Гюмри, на местной биеннале, – там будут рисунки на темно-синей бумаге, с надписью "Это есть" на грабаре, староармянском литургическом языке, который мало кто из армян понимает.

Тут еще забавное обстоятельство. В Салониках меня забрали в полицию: ее сотрудникам попритчилось, что я – антиглобалист и протестую против чего-то существенно важного для демократии, а Марии Цанцаноглу, куратору биеннале и директору музея, пришлось меня выручать. В Москве случился единственный конфуз: я попытался приклеить рисунок к вывеске с надписью "Дом причта такого-то храма, въезд постороннему транспорту запрещен", а выходивший из ворот батюшка велел мне это безобразие убрать и сказал, что не даст благословения. Я его об этом, собственно, и не просил. Интересно, что будет в Армении?

Что касается экзальтации, с которой я рассуждал о своей работе и тем, которых она касалась, – наверно, если она и случилась, то причиной скорее всего были вино и узо, которые в Солуни во время биеннале потреблялись активно. Вообще-то я не склонен к лишней экспрессивности и прошу ее списать на счет щедрой души наших греческих друзей.

И, наконец, насчет моего перескока на другие темы, когда наш с Вами разговор прервали подошедшие художники, критики и кураторы, глаголевшие на языцех. Дело вовсе не в неустойчивости на позиции, которую я занимаю, а наоборот. То, о чем мы разговаривали, для меня, безусловно, крепко, однако для меня это дело глубокое и интимное. Это почти как обсуждать сексуальную жизнь свою и своих близких. Об этом можно говорить либо тет-а-тет, либо договорившись провести "круглый стол" именно на эту тему. Я легко переключился на незначительную болтовню из соображений тактичности и попросту скромности (о скромности как эстетическом факторе ниже), не желая мешать другим – при том, что с некоторыми из них мне было бы очень интересно побеседовать о том, о чем мы вели наш диалог. И я Вам благодарен, что он случился.

Никиты Алексеева. Это есть. Этого нет. Это есть. Москва. 2008. Фото Варвара Филиппова
На воспоминаниях здесь, слава богу, остановлюсь и как смогу продолжу прерванный разговор. Если позволите, оставаясь в заданной Вами в Вашей статье богословско-экономической тональности.

Я – неверующий. Не будучи великолепным логиком и математиком, как Бертран Рассел, четко объяснявшим, почему он атеист, скорее могу себя назвать агностиком. Я не вижу смысла в существовании Бога, но могу предположить, что всякое возможно. Не потому, что опасаюсь оказаться в неудобном положении, если он таки существует, а по причине того, что убежден: мир куда многообразнее, чем нам представляется. При этом считаю, что богословие – наиболее мощный тренажер для ума, хотя бы потому, что окончательный результат размышлений наименее вероятен именно в богословии, а не в спекулятивной философии, искусствоведении или антропологии.

Одна из важнейших областей богословия, как известно, oikonomia, то есть "домоустройство". Вот я и перейду к экономике и всячески ей сопутствующей социальности искусства.

Я грешен: люблю позлить друзей-коллег, настаивая на том, что художник – это всего-навсего изготовитель умных и добрых табуреток. Иногда они действительно раздражаются. Одни, полагаю, потому, что уже забыли о чем-то другом, кроме серийного производства предметов обихода. Другие – так как продолжают грезить о некоем высшем, профетическом призвании художника. А я на самом деле считаю, что наивысшая цель художника – делать умные и добрые табуретки. Это крайне трудно и мало кому удается.

Обычно мы получаем ссадины, столкнувшись с добрыми и глупыми табуретками, со злыми и умными, со злыми и глупыми; умная и добрая табуретка – счастье.

Далее: табуретка – вроде бы штука демократичная, каждый может на ней посидеть. На самом же деле это не так. И Вы совершенно правы, что кураторы, музейщики, художественные критики и торговцы искусством, в просторечии именуемые галеристами и дилерами, отчасти решают, кому на чем сидеть. Но должен заметить: перечисленные занятия все же являются очень разными профессиями. Безусловно, бывают совместители, иногда даже весьма успешно играющие несколько ролей в храме мирового искусства, однако обычно музейщик и есть музейщик, он сидит в алтаре, торговец – торгует на паперти, а критик что-то критикует и описывает, иногда же то кадит ладаном, то опрокидывает столы и выпускает жертвенных голубей в небо. Ремесло куратора, признаться, для меня самое загадочное и рискованное (после ремесла художника, разумеется); при этом, будучи умудренным опытом агностиком, я могу предположить, что художнику без хорошего куратора – никуда. Кто же его сможет за максимально короткий промежуток времени провести по прямой линии из Египта в Землю Обетованную, как не этот современный Моисей?

Вы правы и в том, что перечисленные персонажи – это иерархия. Но, по-моему, не римско-католического, не православного и даже не протестантского типа. Эта иерархия скорее похожа на сетевую организацию полумифической Аль-Каиды. И это, естественно, нисколько ей не мешает (как и сетевым террористам) исполнять все нужные требы – кого-то крестить и воцерковлять, кого-то от церкви отлучать, других – венчать либо отпевать. Разумеется, не мешает ей отсутствие централизованного правления и практиковать симонию, непотизм, торговать индульгенциями, а также время от времени устраивать публичные аутодафе.

И тут – субъект их деятельности – художник. Он, повторяю, всего лишь изготовитель табуреток. Наши сетевые клирики, увенчанные митрами, а кто и тиарами, за ним присматривают – а что им делать? Они – епископы, они смотрящие в своей зоне, и, получив каким-то образом инвеституру, они попросту не могут не эксплуатировать население своих епархий и делают это наилучшим образом. То кнутом, то пряником. Иначе им тут же придет печальный конец – как слишком алчному либо, наоборот, чрезмерно либеральному епископу, растерзанному его паствой.

И надо учитывать, что эти сацердоты современного искусства – люди разные в своих пристрастиях. Одному подай табуретку из литой платины, всю покрытую бриллиантами, другой обожает размноженные миллионным тиражом табуретки Ikea. Этот может спятить, если ему в задницу не воткнется заноза из колченогого злобного уродца, сделанного ленивыми руками оголодавшего обитателя тьер-мондистского дискурса, а его сосед сильно обидится, когда ему вместо интерактивной табуретки, заодно выполняющей функции кровати и микроволновки, представят на рассмотрение изумительное изделие Чиппендейла.

Это на самом деле очень разные люди, как и художники, – они ведь тоже более или менее отличаются друг от друга и склонны к впаданию во всевозможные ереси и отрицанию того, что провозглашенная ex cathedra истина является единственно возможной. Самых мощных (или ловких) из них наши смотрящие-епископы иногда даже вынуждены многократно подпускать к алтарю, причащаться вместе с ними крови и тела человеческой культуры, а иногда, более того, допускать, что эти персонажи венчаются кесарями сами, не прибегая к помощи благословенных рук иерархов.

Ну и что в этом нового, Теймур? Ничего, ровным счетом. Мне трудно представить, как обстояло дело во времена палеолита, но с тех пор, как искусство стало более или менее тем, что мы под этим словом понимаем, художник всегда находился в некоторых ментальных и экономических отношениях со своим клиентом-заказчиком. Сильно ли отличался Меценат, объяснявший греческим художникам-вольноотпущенникам, как и что им рисовать, от теперешних меценатов-спонсоров? Можно ли найти существенную разницу между Изабеллой д'Эсте, то баловавшей, то всячески унижавшей работавших при ее дворе куда как неплохих живописцев, Щукиным, говорят, что-то пририсовавшим к "Танцу" засидевшегося в Москве на его кошту Матисса, и капризами нынешних коллекционеров и хозяев фондов? Если снять естественную историческую фактуру, различие окажется незначительным.

Никиты Алексеева. Это есть. Этого нет. Это есть. Москва. 2008. Фото Варвара Филиппова
Точно так же мне трудно найти принципиальную разницу между бетонными и судьбоносными суждениями Гете, Морриса либо Стасова (удивительным образом ничего не смысливших в искусстве) или – ближе к нашему времени – заявлениями Жданова и неимоверной слепой упертостью мыслителей вроде Сьюзан Зонтаг, Пальи или Гройса. И могу только уповать, что дело здесь именно в слепоте, а не в упомянутых выше домостроительных факторах.

Тут, естественно, встает назойливый и вряд ли ожидающий окончательного решения вопрос: "Что делать?". Я уверен – думать и выбирать. Единственно, что отличает людей от всех известных нам существ, это способность думать и выбирать, и я позволю себе процитировать любимого мною Рассела. Он написал: "Многие предпочитают умереть перед тем, как задуматься. Обычно им это удается". Это грустное, но верное заявление, и если продолжить об аксиологии искусства, то единственное, что можно делать (по моему мнению), – это думать и выбирать.

То есть, говоря проще, не лезть в каждую щель, не быть каждой бочке затычкой и не петь свои песни каждому куратору-маршану-критику, каким бы великим он ни казался.

Возможно, я ошибаюсь, однако думаю, что люди – разные и добрую и умную табуретку можно сделать, только будучи тактичным и скромным человеком, не навязывающим свое мнение окружающим. На это способен тот, кто превращает свое умение делать то, что больше никто не сделает, в ненавязчивое, спокойное и уверенное в себе ремесло. И тогда, не исключено, такая этическая и эстетическая скромность станет очень мощной силой и броней.

Но, естественно, на вопросы, которые мы обсуждали на родине сэнсэя православной апофатики Григория Паламы в Салониках, каждый может ответить только сам. Позволю себе это сделать. Как бороться с вековым безобразием? Не знаю, и мой рецепт вряд ли полезен. Но все же. Я – одинокий шпион-диверсант. Не борюсь за интересы какой-то державы, корпорации, бандгруппировки или террористической сети. Преследую собственные цели, которые формулирую так: табуретка. Не чрезмерно дорогая, так как стыдно получать за то, что сделал за три дня, сумму, которую другие чудовищным трудом не могут заработать за год. Естественно, меня, в отличие от Григория Сковороды, упомянутого вами (тоже люблю его, занимательный был писатель), быстро изловят и прилюдно повесят на площади какого-нибудь уездного городка и, снабдив оскорбительной табличкой, выбьют табуретку из-под ног. А в серо-голубом небе зато будут орать дурным голосом грачи, изображая из себя ворон. Я ведь не такой гениальный колобок, чтобы убежать от мира, бабки, дедки, подколодной мыши и стрел Аполлона.

Но у меня есть образцы одиноких шпионов-диверсантов. Андрей Рублев, Пьеро делла Франческа, Хакуин и Сэссю, Джанбеллини, Мантенья, Брейгель Старший, Микеланджело, Эль Греко, Караваджо, Веронезе, Пиранези, Гейнсборо, Ромни, Ван Гог, Сезанн, Пиросмани, Малевич, Дюшан, Бродтарс, Сай Твомбли, Бен, Дэн Флавин... И это несколько из тех, кто в поле – воин, при том, что они очень разные. Но их роднит единичность.

Вы справедливо меня спросите: при чем здесь скромность? Теймур, я не жажду вписаться в этот синодик. Я просто думаю о таких художниках и все больше понимаю, что только аскеза, которую они прошли каждый по-своему, дает надежду прорваться сквозь дурной студень того, что мы иногда склонны считать искусством и оправданием его истины.

И еще раз Вас благодарю за Вашу статью и возможность продолжить прерванный разговор.

ПРИМЕЧАНИЕ

* Настоящий текст является отзывом автора на статью Теймура Даими "Правда художника: проблема символической власти" в: "ХЖ", 2008, N67/68, с. 93-101 / http://xz.gif.ru/numbers/67-68/pravda-hudozhnika/.

Никита Алексеев
Родился в Москве в 1953 году. Художник, критик, журналист. Один из создателей и участник группы "Коллективные действия", основатель легендарной галереи "неофициального искусства" АПТ-АРТ.
Живет в Москве.
Художественный журнал

© 2005—2007, "Художественный журнал", все права защищены. Дизайн сайта — Сергей Корниенко.
Использование материалов возможно только с разрешения редакции.
Разработка и сопровождение — GiF.Ru. Редактор сетевой версии журнала — Валерий Леденёв.
Сайт работает на технологии Q-Portal