 |     январь 2008 |
Свежее дыханиеЕкатерина Лазарева 
1. Future-in-the-Past (Будущее в прошедшем) Для начала стоит сказать о самом кураторском методе. Художественный директор "Документы-12" Рогир Бюргель и куратор Рут Ноак – приятная супружеская пара с двумя детьми – взяли на себя смелость собрать огромную выставку с запредельным бюджетом без каких-либо предварительных дискуссий (как это было на "Документе-11") и без ясно сформулированной темы (как на "Документе Х"). Даже обозначенные в начале пути лейтмотивы – "Является ли современность нашей античностью?", "Что есть голая жизнь?" и "Что делать?" – остались несколько в стороне, уступив место взволновавшему кураторов открытию феномена миграции форм. Под влиянием последнего "Документа-12" переосмыслила привычные пространственно-временные иерархии, перевернув с ног на голову само понятие современности. По мнению Бюргеля, современно то, что кажется современным с точки зрения формы и содержания. Поэтому в одном ряду с новыми (в этой парадигме правильнее сказать – недавно сделанными) работами были показаны старинные свитки, ковры, рубанды и пр. изделия, вообще говоря, немыслимые прежде на выставке современного искусства. На первый взгляд этот прием вписывается в знакомые стратегии постмодернизма с его ретроспективностью. Но, вообще говоря, этот внимательный взгляд в прошлое и экзотическое в надежде увидеть нечто новое и свое напоминает о раннем авангарде. Показанные новые работы охотно вступают в диалог с разными эпохами и континентами, но это другой тип связи, нежели всеядность постмодернизма. Как если бы Пикассо показал свои работы рядом с африканскими каменными истуканами, а Ларионов повесил бы свои картины между древнерусскими иконами и уличными вывесками. Впрочем, подобная практика действительно имела место. 2. Художники без границ
Если вспомнить, например, о прошлом участии русских художников на "Документе" в 1992 году – инсталляции "Туалет" Ильи Кабакова и мозаики "Артисты-метростроевцы" Константина Звездочетова – и сравнить их с нынешним участием, работы Андрея Монастырского, Дмитрия Гутова, Анатолия Осмоловского и Кирилла Преображенского покажутся абсолютно космополитичными. На самом деле, их связь с русским контекстом является гораздо более тонкой, чтобы проявляться уже на уровне первого визуального восприятия. Самым простым и грубым объяснением было бы списать это на победу все унифицирующей глобализации, но, на мой взгляд, речь идет об освобождении от ярлыка собственной экзотичности в глазах международного арт-истеблишмента. Слова Виктора Мизиано о предыдущей "Документе", как кажется, еще более справедливы в отношении последней: "...Куратор нового века имеет дело не с интеллектуальными трендами и художественными мейнстримами, а с отдельными индивидами, самоценными авторами. Последняя тотальность, которая нам дарована, – это тотальность отдельного индивида" *. 3. Новое единство формы и содержания
С одной стороны, в нем присутствуют черты художественной сделанности, причем довольно традиционными средствами. (Можно только удивиться, сколь свежо в актуальном художественном контексте выглядят, например, акварельные рисунки.) В плане техники они не претендуют на современность, и на самом деле отказ от сложных мультимедийных проектов подобен долгожданной остановке в пути. Похоже "новые медиа" постепенно утрачивают свой профетический статус – приходит понимание, что искусство новейших технологий устаревает быстрее прочих, притом, что создать на этом языке значимые высказывания, сравнимые с Уорхолом или Нам Джун Пайком, становится все труднее. С другой стороны, искусство, кажется, нашло новую возможность говорить о каких-то важных проблемах, по сути, политических, но уже на художественном языке, а не в стилистике уличной демонстрации или предвыборной кампании. Позиция как бы застывает в художественной форме и материале. При этом в новой эстетике нет и намека на гламур, глянец, вообще на какие-то масс-медийные и экстрахудожественные присадки. Так же как нет места симуляции, иронии, ускользанию – всему тому, что позволяло раньше выдавать веселые картинки за критическое искусство. Возможно, новое искусство покажется кому-то скучноватым, но у него как будто есть убеждение в самой возможности такой прямолинейности. 4. Tabula rasa Вообще, каким образом после постмодернизма стало возможным всерьез говорить о базовых ценностях – таких вещах, как человек, дом, страна, культура? Создается ощущение, что искусство заново открыло для себя гуманистические горизонты. Появляются работы, которые как будто забывают о линейном времени модернизма и сверхэлитарном дискурсе постмодернизма. Как если бы все новые слова априори уже сказаны и задача художника – их использовать. Искусство как будто оказалось в ситуации свободы от собственного анамнеза, с одной стороны, и сверхсложных интерпретаций – с другой. Эта ситуация возвращения к началу тоже отчасти напоминает ранний авангард ХХ века с той лишь только разницей, что тогда во главу угла были поставлены формальные и языковые проблемы искусства, для решения которых пришлось тщательно расчищать пространство искусства от натуры, сюжета, психологизма. Если сегодня мы находимся в каком-то новом начале, то оно связано с обратным движением – с необходимостью так или иначе отражать окружающую действительность. Возможно, изобретение фотографии некогда действительно освободило живопись от миметических задач, но повсеместное распространение масс-медиа отнюдь не способствует обнаружению реальности. Разумеется, когда я говорю о реализме, я не имею в виду именно правдоподобие в живописи или документализм в фотографии и кино. Кажется, реализм сегодня вполне может быть и с абстрактным лицом. Если столетие назад искусство поставило во главу угла не что, а как, то сегодня актуальнее было бы и то и другое поставить в подчинение зачем.
ПРИМЕЧАНИЕ * См. "ХЖ" N46, с. 62. Екатерина Лазарева Родилась в 1978 г. в Москве. Куратор, художественный критик. С 1998 г. сотрудничает с Форумом художественных инициатив. Редактор "ХЖ". Куратор Фестиваля Маяковского (2002), 1-й Пражской биеннале (2003) и др. проектов. Живет в Москве. |
