 |   август 2006 |
О ВЕРЕ И все же "вера не может быть "вообще", она всегда конкретна и подразумевает довольно отчетливые границы" (Б. Мамонов. "Цена опиума"). Так, сегодня "вопрос о вере может быть рассмотрен, с одной стороны, в свете отказа от тотального релятивизма, запущенного постмодернизмом, а с другой стороны, в аспекте индивидуального акта воли и следующей из него ответственности" (И. Базилева. "Существую ли я?"). Можно обозначить и более "отчетливые границы": вера сегодня – ресурс противостояния "отождествлению искусства с рыночными стратегиями". Если рынок "объективен и не оставляет место вере", то именно "через веру мы еще можем остановить неизбежное превращение искусства в объект на рынке услуг": ведь "вера требует мужества, самоограничения, ответственности и... при этом ничего не дает взамен" (Б. Мамонов. "Цена опиума"). Однако подобная перспектива находит и возражения. Вера сегодня – это не только самоотречение и ответственность, но и бизнес, колоссальный рынок. Спрос на веру находит свое предложение в сфере индустрии развлечения, которая суть не что иное, как "инструмент скоростного проникновения в "божественное"" (К. Чухров. "Продление политического..."). Впрочем, это не значит, что вера неэффективна как средство сопротивления, это значит лишь то, что она может выполнить эту функцию, только если узнает себя в политическом. В этом случае политическое должно быть понятно не как нечто внешнее человеку, а как нечто данное исходно, "до образования Государства и даже полиса, т.е. подобное инстинкту жизни...". Для того чтобы человеческое сообщество "произвело политическое внутри себя", как раз и необходима вера, так как именно она предполагает "упорство в деянии, труде, при обращенности к другому "человеку"" (К. Чухров. "Продление политического..."). Однако и эта перспектива получила в современном интеллектуальном мире свою альтернативу. Отождествление веры с политикой, а свободы – с противостоянием капитализму "ограничивает потенциал сопротивления и суживает спектр осознания человеком своего видового предназначения". Вера многими понимается скорее как опыт не коллективной, а "персональной экзистенции". Речь идет о "личной вере как модусе воли к преодолению наличного неподлинного бытия" (Т. Даими. "Величие неочевидного"). Впрочем, анализируя творчество художников, вдумчиво и последовательно следовавших по пути веры – от Дюшанa и Бойса до многих актуальных художников разных поколений, можно прийти к выводу, что между субъективным и коллективным понимаем веры нет противоречия. Для всех этих авторов "точкой отсчета являлась крайняя субъективность", которая ими "возвеличивалась до полной десубъективации", их путь к личной вере шел в конечном счете через "коллективную вовлеченность и растворение (смерть) в коллективном" (О. Копёнкина. "Три работы..."). И все же современный "теологический поворот" вызывает много вопросов. Не является ли апелляция к иррациональной вере, к ресурсу "невозможного" и "невыразимого", не чем иным, как утонченной формой конформизма? Ведь "перенося свои ценности в "иной мир", который "возможен", но только не здесь и только не сейчас, современный "рыцарь веры" никоим образом не подвергает сомнению незыблемость "этого мира" и продолжает жить в нем и по его законам". Так, может, если нами действительно движет поиск "иного мира" и "иных ценностей", – так, может для этого лучше "быть последовательным атеистом и искать светские пути разотождествления с цветущим бредом позднего капитализма? Или же быть радикальным атеистом – и снова и снова разрушать его всевозможные иконы, чтобы секуляризация искусства обрела наконец необратимый характер?" (О. Тимофеева. "Политика против ритуала"). МОСКВА, АВГУСТ 2006 |
