Художественный журнал
изд. 2004

20.11.03 -12.12.03. Антон Литвин. "Пунктуация". Галерея М. Гельмана, Москва

Андрей Кудряшов
Современное искусство началось тогда, когда избавилось от понимания произведения как цельной, законченной вещи – ощущаемой, видимой, слышимой. В сущности, дюшановская сушилка (как и кейджевские 4'33") была неким подобием рекламного постера на тему "здесь может быть ваша реклама", только говорила она о том, что "здесь может быть (ваше) произведение искусства". Речь, однако, не о ложном демократизме, а о тотальных последствиях этих уничижительных жестов.

Когда радикализм авангарда, грозивший смыслу существования самого понятия искусства, пошел на убыль, отступил, оказалось, что искусство продолжает бытовать, но уже в каком-то ином мире. Попав в ситуацию человека, пережившего клиническую смерть и лицом к лицу столкнувшегося с миром абсолютной нематериальности, искусство не перестало "дышать", "есть", именовать себя искусством, но порвало со старыми привычками, которые в свете нового опыта казались пустыми условностями.

Так, оно освободило себя равно как от инструментария (что ярче всего выражено в перформансе), так и от обязательности наличия самодостаточной дискурсивности (о чем говорит практика концептуализма, основанная не на эклектике или смешении стилей, а на существовании одного за счет другого – когда живопись понимается лишь в контексте литературного текста, не составляя с ним целого). Слово "проект", красноречиво говорящее о том, что художник более не озабочен сведением частей в нечто единое, оправдывало художественную практику там, где оказывалось возможным развести форму и содержание, иными словами – разделить произведение и его идею.

Легко догадаться, что следующим шагом становится отказ и от идеи произведения, когда внимание художника направлено на то, что стоит над ней, управляет ею: работа с законами, по которым произведение конструируется, собирается, существует.

Так, может быть, и возник замысел "Пунктуации".

Пять больших фотографий, сюжет которых неясен просто потому, что съемка происходила в темноте. То ли история Золушки, потерявшей башмачок, то ли банальный детектив. Только намек на некий образ и некую событийность, в то время как событие происходит вне изображений, в стенах галереи, с самим зрителем, в реальном времени. Литвин использует здесь механическую интерактивность, позволяющую вести с посетителем галереи коварную игру. Ловушка довольно простая – лазерные указки, направленные на картину, высвечивали области, где изображение на первый взгляд казалось читаемым; естественно возникающее желание разглядеть хотя бы фрагмент заставляло приблизиться к источнику красного свечения. Казалось, что это внутренняя подсветка, элемент самой фотографии. Огонек кофеварки или вспышка пистолетного выстрела – будто ключевые узлы повествования. Привычка вычитывать смыслы вела к тому, что яркое красное пятно на поверхности фотографии становилось последней надеждой уловить значение. В этот момент зритель заслонял собой луч, и оно, мигнув, пропадало.

Пунктуация – признак развернутого, грамматически сложного языкового акта. Претензия на высказывание. Но при отсутствии элементарной ясности можно ли говорить о нем? Литвин ведет нас от одного изображения к другому, интригуя, задавая траекторию нашего восприятия. Но, вопреки ожиданиям, смысл фотосериала нисколько не проясняется. Тайна остается тайной.

Вспоминается, конечно, Барт с его пунктумом. Тот подолгу медитировал перед задевшими его фотоизображениями в поисках источника беспокойства, детали, заставляющей вглядываться в него. Зачарованный, он мог провести много часов в поисках этой магической точки.

У Литвина изображение, которое можно было бы "разглядывать", отсутствует. Как человек, хорошо знакомый с рекламой и дизайном, он, видимо, понимает, что в тех фотографиях, которые размещают на щитах в качестве иллюстрации для слоганов, пунктум принципиально поверхностен и считывается тут же, еще до того, как улавливается сюжет. Фотографии Литвина, возможно, далеки от рекламных изображений, но со зрителем они играют во многом по тем же правилам. Пунктум здесь выступает в виде грамматической единицы, обозначено лишь (очевидное) место, из которого "укол" исходит. Обнаружив некое подобие изображения и правильно определив "смысловой центр", зритель начинает испытывать беспокойство, подобное тому, которое мог бы испытывать первоклассник, над которым насмехается учитель, дав ему для чтения текст, правильно сконструированный, но абсолютно бессмысленный.

Ведь пунктуация – только пунктир, который намечает движение нашего внимания, демонстрируя восприятие как функцию. И более ничего. Закон.

Художественный журнал

© 2005—2007, "Художественный журнал", все права защищены. Дизайн сайта — Сергей Корниенко.
Использование материалов возможно только с разрешения редакции.
Разработка и сопровождение — GiF.Ru. Редактор сетевой версии журнала — Валерий Леденёв.
Сайт работает на технологии Q-Portal