Художественный журнал
изд. 2003

Утопические аспекты современного урбанизма

Оксана Чепелик
Оксана Чепелик. Урбанистическая Мультимедийная утопия. Видеопроект.
Оксана Чепелик. Урбанистическая Мультимедийная утопия. Видеопроект.
Мир сейчас – слишком опасен для чего бы то ни было, кроме Утопии.

Бакминстер Фулл


Признание факта, что крупные города XIX века физически переросли границы разумного и стали неприемлемы для жизни, породило концепцию "города-сада", которая стала попыткой примирить романтические представления об идеальном городе с санитарными нормами и стандартами нового транспорта. При этом идея ставила архитектора в позицию организатора жизни для безымянного "народа". Архитектура СССР в 60-е годы, вследствие правительственных постановлений 1954-1955 гг. об индустриализации в строительстве и о борьбе с "излишествами", получила возможность вновь подключиться к мощной традиции модернизма, которая в СССР, в силу известных обстоятельств, оказалась прервана. Хотя модернистский этос навязывания себя миру никогда не был чужд урбанистическим стратегиям советского времени. Правда, это подключение совпало с наметившимся на международной арене кризисом рационализма в архитектуре и кризисом модернизма. Тем не менее, анализируя урбанизм этого периода, следует отметить определенное число архитектурных феноменов, возникших в разных странах. А именно – работы с темами "город" и "природа" финских архитекторов Херцена, Мейрмана, Эрви, Аалто, Тапиолы и Отаниеми, работу с городским ландшафтом Саймондса, "метаболизм" в японской архитектуре (Танге, Кикутаке, Курокава, Исодзаки). А также – самодельные дома, молодежные коммуны, дома из отходов, эко-архитектура Солери, работы Вентури и Скот-Брауна "Уроки Лас-Вегаса" (1968), "Уроки Левиттауна" (1970), понятия Линча о фиксации "коллективного образа" городской среды и Эрскина о градостроительстве к месту. Идеи микрорайона и функционального зонирования города, реализованные в эти годы, на практике доказали свою антигуманность. Из биологии и социологии в архитектуру проник термин "среда", санитарно-гигиенический оттенок которого приобрел политический смысл. Утопичность модернистской доктрины анализировалась с точек зрения гуманитарной науки, экологии, новейших технологий и общественной критики.

Изживший классический модернизм постмодернистский этос под новой этикой понимал "нежное" встраивание в контекст, скорее физический, чем ментальный или общекультурный. Современный урбанизм рассматривает сегодня город как гиперплотную матрицу фрагментированных, но взаимосвязанных форм.

Решающее влияние на формирование культуры последнего десятилетия оказали французские философы постструктуралисты – Бодрийар, Деррида, Делез, Лакан, Гваттари и др., – продемонстрировавшие новое, отличное от идеологии модернизма мышление. Теория урбанизма также испытала влияние новых идей.

Значительный вклад в ее развитие внесли работы Бурдье, Пaттона, Колхааса, Сойи. Новый урбанизм предложил пути борьбы с разросшимся неконтролируемым городом, основываясь на принципах качества жизни, пешеходной доступности, традиционной структуры расселения, смешанного использования и разнообразия (отказа от жесткого зонирования), смешанных домов, увеличения плотности и т. д.

Известная архитектурная школа Баухаус Дессау попыталась применить новые концепции урбанизма, избрав бразильский город Рио-де-Жанейро объектом для исследования в рамках проекта "ComplexCity". Этот коммуникационный проект задействовал участников новой программы "Коллеги Баухауса" *, которые должны были совершить "арт-интервенцию" в один из самых неблагополучных районов Рио-де-Жанейро, т. н. фавелу (или трущобу) Жакарезинье. Проект исключал формально дизайнерские решения – напротив, из исследования культуры, символов, опыта должен был родиться междисциплинарный подход, который позволил бы преодолеть стандартные модели восприятия и действия в городской среде, стимулировал бы более сложный и одновременно более открытый коммуникативный процесс. В фокусе дискуссии, призванной найти адекватное "высказывание" образа разрастающегося города, оказалось новое определение проникновения и наслоения в архитектуре и городской среде. Между тем искусство в городской среде традиционно считается неким "послесловием", декорацией фасада или пространства, тогда как его способность к анализу, процессуальности и коммуникации редко бывает оценена. Так необходимым образом возникла задача смены прежней роли искусства на новую – роль активного участника преобразования города. В итоге среди прочих был выбран и реализован коммуникационный проект-инсталляция "Virtual Sea Tower", который должен был откорректировать социальную и архитектурную идентификацию района, связанную с насилием и наркотиками.

Воздушный шар поднимал видеокамеру на необходимую высоту, а изображение с нее в режиме on-line транслировалось на мониторы, установленные в городском пространстве. Таким образом, жители могли увидеть море (здесь прослеживается игра слов "see" и "sea", соответственно, "видеть" и "море") – символическое напоминание о городе-мечте Рио-де-Жанейро, побудившей к эмиграции всех этих людей. Инсталляция спровоцировала сдвиг в сознании, продемонстрировала потенциал этих людей, и тем самым, вместо следования линии Гюстава Эйфеля, утверждавшей триумф новых технологий, реализовала более актуальную сегодня проблему. Проект "виртуальной башни" выполнил свою роль средства трансформации и коммуникации в публичном пространстве и стал пробным камнем в концепции градостроительной интервенции.

Мне же сегодня представляется актуальным не столько физический – пространственный, – сколько медиа-контекст, т. е. контекст времени, контекст новостей и событий. Интересным оказывается и соотношение между двумя этими контекстами. Если проводить параллели с 60-ми, то "модели участия", свойственные модернизму вера в прогресс и технологии заметно выходят на первый план и сегодня.

Ситуация глобального расширения услуг и телекоммуникаций, а также трансформация моделей жилья и работы в городе стали для Баухауса главной темой 2002 г. Рост услуг и коммуникаций ускоряет потоки между торговлей, информацией, социальными связями и культурными традициями, увеличивает их объемы. Новая деловая и медиа-активность стирает границы между рабочим местом, жильем и местами развлечений; частные и общественные сферы пересекаются и сливаются. Какие пространственные и архитектурные формы подойдут для этих гетерогенных способов жить и работать? Как могли бы такие формы трансформировать облик городов и опыт городской жизни? Эта проблематика разрабатывалась на примере Сиднея, города, принимавшего летнюю Олимпиаду 2000 г. и ставшего уникальной средой для исследования общества глобального сервиса.

Чтобы определить новую практику в архитектуре, урбанизме и метадизайне, необходимо было исследовать новые информационно-коммуникационные технологии в широкой – социальной, экономической, политической и пр. – перспективе. Критическая рефлексия и творческая концепция обращаются к метадизайну в его наиболее баптизированном виде (отсылающем к Эль Лисицкому). Возникновение связи между информационными структурами и процессами формообразования с одной стороны, и урбанистическими структурами и инфраструктурными потоками – с другой, способствуют лучшему пониманию отношений между пространством, временем и информацией, их влияния на социальные процессы и, в конечном счете, на организацию пространства. Теоретическое исследование этой темы сопутствовало созданию видеопроекта "Урбанистическая Мультимедийная Утопия_UMU".

"Урбанистическая Мультимедийная Утопия" касается художественных и культурных эффектов глобализации, исследует изменения условий жизни и работы, предвосхищающих реализацию утопии, которая, однако, не имеет отношения к построению политического идеала – справедливого общества. Отношение к этому вопросу основывается на анализе новых тенденций и изменения стиля жизни.

Концепция исследования апеллирует к факту интенсивного экономического развития Азиатского технологического коридора (Гонконг, Сингапур, Шанхай), где формируется "сверхумный" город. За этой тихоокеанской зоной уже утвердилось название – "Азиатская мультимедийная утопия". Глобализация – это процесс, в котором возможность всемирных связей простирается по всему полю социальных отношений. В ходе этого процесса мы видим не только экспансию экономических, политических и военных образований. Мир превращается в многослойное социальное пространство, для которого еще должны быть разработаны новые культурные концепции, обеспечивающие возможность групп и индивидов действовать. Новые технологии помещают человека в "интермедийную" зону, позволяя ему быть одновременно здесь и, потенциально, везде. Индивид попадает в "номадическое" пространство-время, перемещаясь из одного виртуального окружения в другое. Мобильные коммуникации, телеуправление, всемирные системы сотрудничества и глобальные политические альянсы создают новый культурный пейзаж, правила формирования которого должны быть изучены и поняты.

Растущее внедрение информационно-коммуникационных технологий в процессы производства знаний и культурных ценностей приводит к фундаментальному переосмыслению организации и определения пространства. Телекоммуникационные сети создают плотность пространства, а прямой доступ к информации формулирует "близость" скорее как временное, нежели пространственное понятие. Сравнение гипертекста и пространственной модели (города) наводит на мысль о структурной и семантической мутации нашей среды.

При объединении локального и глобального в "глокальное" решающим фактором должны стать социальные параметры пространства, а точкой их фокуса – доступ к информации и коммуникации. В контексте перенасыщенной информацией глобальной сети архитектура связана уже не с организацией зданий, но со структурированием информации. Это структурирование (метадизайн) распространяется на организацию пространства, фасадов, интерфейсов, управление информацией, определяя интерес архитекторов и градостроителей к этим исследованиям. Рассматривая Интернет и перестроенный Османом по приказу Наполеона III Париж, мы обнаруживаем, что архитектура становится инструментом контроля, регуляции и циркуляции потоков. Очевидно, что Интернет структурирован как архитектурный организм с его политическими мотивами, объясняющими движение и контроль. Это сравнение фиксирует основное сходство на уровне метафоры, однако существуют и различия. Например, для структуры города расстояние является фундаментальным параметром, тогда как в Интернете оно сведено к временному порядку – мгновенности. Город в основном определяется территорией, Интернет – нет. Эта связь между проблемами урбанизма и информационно-коммуникационных технологий находится в области методологии анализа, структурирования в пространстве потоков информации.

Для урбанистического пространства современности характерна последовательная фрагментация, протяженность периферии – и это лишь некоторые феномены большой трансформации. Появление автомобиля, поезда, телевидения в прошлом трансформировало урбанистическую модель города из пространственной и однородной общности во временную, гетерогенную. Если современный транспорт действительно трансформировал город, прерывая логическое единство времени и технологии, новые коммуникационные технологии радикально трансформировали его и в отношении ко времени. Феномен последнего времени – глобальная экономика – доказывает, что интерактивность и мобильность являются проявлением урбанизма будущего в рамках нынешней модели. Мутация количественного фактора пространства в качественный фактор коммуникации радикально преобразует город.

Исчезновение концепта "территориальности" ведет к потере экономической, пластической и сакральной значимости пространства в пользу новых локально-пространственных, информационно-соотносимых идентичностей. Сдвиг от текста к гипертексту, от аналоговой к цифровой технологии замещает понятия линейности, иерархии и порядка понятиями многолинейных структур, комбинированием фрагментов, сосуществованием различий, генерированием взаимодействия и одновременности возможностей. Гипертекст стал эмблематической моделью ретикулярного мышления, которая вопрошает классическое мышление, трансформирует иерархическую концепцию связей в сети, базирующиеся на сложных способах сообщения в пределах цифровых коммуникаций и технологий. В итоге гипертекст знаменует переход от структуралистского мышления к системному.

В связи с этим еще Лев Манович отмечал разные дивергентные, "национальные ветви" электронного искусства и различную политическую прагматику использования гипермедиа. Если западный художник утилизирует интерактивную среду сверхкоммуникативности и сверхбыстрого распространения информации для утверждения свободы, демократии, эгалитаризма, политкорректности, культа персональной ответственности, то для восточно-европейского художника беспрепятственная, ненавязчивая и неконтролируемая циркуляция информации всегда выглядела утопическим и достаточно провокационным фантомом. Поэтому задача демистификации мягкого и законспирированного тоталитаризма новых медиа, их негласного контроля и диктата над культурным сознанием остается весьма актуальной.

ПРИМЕЧАНИЕ:

* См. интервью с Оксаной Чепелик "Новый Баухауз" в "ХЖ" N50, стр. 18.

Оксана Чепелик
Художница, получила архитектурное образование, стажировалась в парижском CIES (Международном Центре студентов и стажеров) и CREDAC (Центр исследования, обмена и распространения современного искусства), в Амстердамском университете, канадском Центре искусств Бенфф, участница программы "Коллеги Баухауса" в 2000 и 2002 годах.
Живет и работает в Киеве.
Художественный журнал

© 2005—2007, "Художественный журнал", все права защищены. Дизайн сайта — Сергей Корниенко.
Использование материалов возможно только с разрешения редакции.
Разработка и сопровождение — GiF.Ru. Редактор сетевой версии журнала — Валерий Леденёв.
Сайт работает на технологии Q-Portal