Художественный журнал
изд. 2003

По образу, не по книгам...

Валерий Савчук
У финского акциониста Теему Мяки*, известного прежде всего тем, что отрубил живому коту голову и снял это на видео, есть цикл фотографий, на одной из которых все пространство кадра занимает изображение корешков культовых для европейского интеллектуала книг: от Батая до Деррида, от Арто до Лиотара. Ее название "Мои книги". Следует ли нам считать его книги вдохновителями и источниками идей его акции, или же, напротив, только тот, кто читает эти книги, может понять смысл этого радикального жеста художника? Вопросы, в том числе и вопросы о связи философских текстов и актуального искусства, остаются.

Не пифагорейской тайной о несоизмеримости диагонали и сторон квадрата является факт, что произведения актуального искусства не идут в методологические сети, прочно сплетенные из таких парных категорий искусствоведения, как "гаптическое" – "оптическое" А. Ригля, "чувство" – "форма" Э. Винда, "абстракция" – "эмпатия" В. Воррингера, да и непарных – "непосредственное усмотрение сущности искусства в конкретном памятнике" Х. Зедльмайра и вера В. Беньямина в то, что он есть "подлинный и врожденный произведению критик". Их универсальные методы оказываются бессильными перед "картинами", которые создают современные художники, и в первую очередь акционисты. "Неискусство", или "отвратительное" искусство, выносит на поверхность не хайдеггеровские следы бытия сущего, имеющего привилегию подлинности, но эффект поверхности глубины, который отсылает к категории имманентной данности или, на языке экспрессии, подменяющем аргументы, к констатации: "на самом деле". Создавая прецедент новой формы выражения, "неискусство" генерирует трансформацию языка его описания, как, впрочем, и само оно проявляется – становится артефактом искусства, – благодаря обратной проекции на него философских концепций, составляющих остов интерпретационных схем творчества, избавляя тем самым произведение от нечленораздельности.

О том, что нарисованная здесь картина не является привилегией западной ситуации, свидетельствует, например, искусство Ильи Кабакова. Его инсталляции, вошедшие в каталог искусства ХХ века, вполне конвенционально интерпретируются как западными искусствоведами и кураторами, так и отечественными. Поскольку предоставленный самому себе художник (как в свое время пролетариат) сам из себя не в состоянии изобрести новый изобразительный концепт, постольку существенной предпосылкой творчества в ситуации инвалидных форм модерна является поиск соответствующего метаязыка, дающего описание его практике "эксплуатации" художественных форм модерна. Ситуация в культуре типична: к философии обращаются тогда, когда привычные формы идентификации не работают. Произвольное присвоение фрагментов языка и эстетической практики прошлых эпох усиливает проблему идентичности, определенность ее формы парадоксальным образом находится в декларируемой многослойности, пастише, цитатности и шизофреничной раздвоенности. Идеологию художественного производства художники заимствуют в концепциях постструктуралистов.

Искусствовед и арт-критик – знатоки и хранители каталога художественных высказываний, хранители образцов или "остывших энергий". Журналист и критик к тому же являются хранителями каталога обыденных рецепций искусства. Философ, если он актуален, находится по одну сторону баррикады с художником, так как задается тем же опытом про-, вы- и пере/живания. Как ранее биографией подтверждали подлинность своих идей древние философы, а точность гипотез проверяли на себе ученые-естествоиспытатели, так сегодня художник – один из немногих – экспериментирует со своим телом, чувственностью, здоровьем. Художественный опыт – горячая линия осмысления жизни – совпадает с тем, на что, в итоге, ориентирован философ. Опыт покидает определенность гносеологического подхода и погружается в жизненный мир, который, в частности, со всей оптической очевидностью ставит вопрос: как возможно произведение искусства после того, как писсуар и стандартные банки с супом "Кэмпбелл" стали его классическими образцами? Реди-мэйд проблематизировал аутентичность искусства и исключительность техники изображения. Переформулировав вопрос, спросим себя, что делает искусством то, что им принципиально не являлось? Или иным образом: что тогда не является произведением искусства? Логика размышления над этим вопросом вновь приводит нас к проблематизации точки, в которой происходит инициация художника и его отношения к интеллектуальному контексту.

Философия и искусство, существуя почти в изолированных, не сообщающихся контекстах, настоятельно ощутили потребность в сближении. Предпосылки этого определяются тем очевидным фактом, что в реальности современное искусство становится все более рефлексивным и концептуальным, а философия по скорости рефлексии происходящего и методам познания сближается с искусством по целому ряду существенных позиций. Симптоматичен и набирающий академический вес диалог виднейших философов ХХ века с тем или иным художником. В размышлении о трудах и днях нынешних настоятелен разговор о "предмете" репрезентации искусства перформанса, клипа, татуировки и скарта, компьютерного искусства и т. п. новаций.

На повестке дня смена искусства проживания искусством выживания, врачевания и адаптации. После онтологического и лингвистического поворота следует предупредить о крутом иконическом с тем, чтобы ВСЕ сбавили скорость.

ПРИМЕЧАНИЕ

* См. текст "Бог умер, а кот жив?" в "ХЖ" N19/20, с. 32.

Валерий Савчук
Философ, куратор, художник. Автор книг и статей, посвященных актуальному искусству. Реализовал целый ряд кураторских и художественных проектов. Неоднократно публиковался в "ХЖ".
Живет в С.-Петербурге.
Художественный журнал

© 2005—2007, "Художественный журнал", все права защищены. Дизайн сайта — Сергей Корниенко.
Использование материалов возможно только с разрешения редакции.
Разработка и сопровождение — GiF.Ru. Редактор сетевой версии журнала — Валерий Леденёв.
Сайт работает на технологии Q-Portal