Художественный журнал
июнь 2002

Соцреализм: высокое низкое искусство

Елена Петровская
Можно утверждать, что на глазах обостряется интерес к нашей недавней истории. Два десятилетия прошлого века, традиционно увязываемые с социалистическим реализмом и, конечно, со сталинской тоталитарной машиной, видятся сегодня по-другому – более отстраненно, менее болезненно. Кажется, что появилась возможность трезво и с закономерным интересом отнестись к артефактам этого времени и, в частности, к изобразительной продукции. Там, где прежде виделся один лишь социальный заказ, сегодня усматриваются механизмы более сложные и опосредованные. Мы попытаемся набросать возможный подход к живописному искусству сталинской эпохи, исходя из базовой посылки о том, что социалистический реализм неопределим в категориях стиля. Провозглашаемый как "метод", он остается своеобразным (идеологическим) ноу-хау для создаваемых в эти годы творений. Однако понять, о чем идет речь и каков в точности статус упомянутых творений, можно, лишь вписав соцреализм в массовый контекст. Такая операция, в свою очередь, потребует смены концептуальных ориентиров, к чему мы и хотим подступиться. Обзор обширной литературы по соцреализму остается за рамками данной статьи.

К вопросу о стиле

Социалистический реализм – это вариант массовой культуры в условиях репрессивного социализма. Многократно и на разные лады отмечается особенность его художественной формы: одни называют ее "нейтральной", поскольку та облегчает непосредственное восприятие сюжета 1, другие, исследуя живопись, говорят о "грязной" цветовой доминанте, о безличности фактуры 2 или о затертости, затасканности средств художественного языка во имя "полного автоматизма восприятия" 3. Приведенные определения различаются разве что степенью эмоциональности. Однако из них вытекает одно: соцреализм, обращенный к массам и придуманный для них, есть искусство высокой анонимности – идет ли речь о способе использования тех же живописных средств или, более широко, об авторстве произведения. В этой связи напомним красноречивые факты: масштабные полотна и скульптуры создаются бригадами художников по пять, восемь и более человек, а само произведение социалистического реализма является изначально репродуцируемым, "многотиражным". Блестящим подтверждением этому служит, в частности, всесоюзная сеть садово-парковой скульптуры. Стилистическая стертость соцреализма связана с тем, что "художественный образ" (основная эстетическая категория) имеет в принципе совсем иную плотность: он окутан "незримой оболочкой словесных определений, литературных ассоциаций, идеологических штампов" 4. Образ говорит. Но, что особенно важно, он и проговаривается.

Как метод и тем более как стиль соцреализм остается, в сущности, невыразимым. Это вовсе не означает скудость возможных средств выражения – словесных и иных. Не означает это и того, что соцреализм решительно порывает со всяким прецедентом – он, в отличие от авангарда, помнит о традиции. Но помнит приблизительно, неточно. Скорее, помнит о том, что нужно помнить в принципе. (Что такое на деле поощряемое соединение греческой классики с традициями передвижников? И почему единственный по-настоящему классический образец нового искусства – дом Жолтовского на Моховой – так и не был им канонизирован?) Изображение нельзя считать целью этого "метода". Более того, нет и не может быть изображения, которое бы вполне ему отвечало. При соцреализме сохраняется неустранимый зазор между "действительным бытием и его художественным образом" 5, а внутри соцреализма – между "задачей" и ее актуальным воплощением. Скажем больше: соцреализм и функционирует в этом разрыве, он обеспечивает всеобщую переводимость и в то же время лимитирует ее. Позволяя искусствам взаимодействовать между собой, он как будто держит их вдали от Слова – того, которое немотствует само. Соцреализм расположен на границе представления. Его открытым горизонтом является недостижимый Смысл.

О чем же проговаривается сталинский "художественный образ"? Он куда больше сообщает о коллективном воображаемом, чем о каком-то стиле. Традиция, повторим, является для него лишь пустой оболочкой. Она выступает знаком, который не имеет референта. Скажем больше: соцреализм реферирует всецело к самому себе, то есть содержательно раскрывается как набор определенных норм и предписаний. Иного содержания в нем нет. Совершенно закономерно, что на вопрос литераторов "Как писать?", как будто приближающий "метод" к желанному конечному продукту, Сталин отвечает: "Пишите правду". Правда, однако, густо начинена вымыслом, что напрямую вытекает из "проективного" определения "метода". (По Горькому, изобразить, или измыслить, значит "извлечь из суммы реально данного основной его смысл и воплотить в образ". Создание мифа о счастливой советской действительности (снова Горький) облегчается тем, что в самой этой действительности уже содержатся зримые его черты.) Соцреализм является своеобразным улавливателем и трансформатором будущего. На несовершенную и противоречивую жизнь – чтобы не сказать большего – он набрасывает сплошную проективную сетку. Сетка эта существует в двух измерениях – идеальном и реальном. Идеальное измерение есть собственно План – пятилетний, строительный, архитектурный. Тогда как реальное выражается в осуществленных проектах, "подлинное" содержание которых, впрочем, столь же идеально.

Бесконфликтность соцреализма, идущая из будущего, воспринимается сегодня как попытка "смазать" восприятие реальности: затушевывание средств и языков искусств порой трактуется как навязанная государством терапия – произведение не должно отвлекать, тем более тревожить игрой своей фактуры. Любой конфликт между формой и содержанием, а лучше – темой, должен быть заведомо устранен. Никаких, даже косвенных аналогий с реальностью 6. Но это больше говорит о двойной природе образа при соцреализме. Образ "начинается" как образ, то есть как некая чувственная данность. Однако всякий раз он должен быть преодолен, буквально стерт ради посторонней – можно сказать и дополнительной – цели. Эта цель имеет отношение к сфере социальной, поскольку предполагает некоторый тип социального взаимодействия. Впрочем, примечательно здесь то, что и такая связь остается во многом "проективной": произведения соцреализма лишь моделируют ее. Речь может идти о всеобщей гармонии членов нового общества – как классовой, так и на уровне искусства. В последнем случае художник и зритель уравниваются в своих правах. А это значит, что нет больше "творцов" и нет "шедевров", что искусство возникает изнутри самой стихии жизни и, следовательно, теряет сакральный, по крайней мере в прежнем понимании, характер. Оно становится буквально массовым, то есть творимым массами как таковыми. Художник в этой ситуации выступает всего лишь медиумом, схватывающим и передающим идущий "снизу" коллективный запрос. Однако массы полагают существующими. И в этом смысле художник по-прежнему остается творцом – только его "произведением" оказывается не изображение, а зритель; он трудится над созданием (образа) определенного сообщества. Говоря о соцреализме, приходится закономерно ставить образ в скобки, поскольку тот (воз) действует, только стирая себя. И чем эффективнее стирание, тем больший у него, у образа, успех – успех, выводящий за рамки искусства.

Оригинал и копия

Если авангарду, вопреки его чаяниям, не удалось стать массовой культурой (в силу самых разных причин), то соцреализм, повторим, – это советская массовая культура par excellence. Уже на ранней стадии возникновения подобную культуру ассоциируют с китчем. Приведем слова Белы Балаша, высказанные им в 1936 г. по поводу фильма Г. Александрова "Цирк", который незаменим для понимания истоков соцреализма: "Это смесь джаза и меланхоличности танго, сенсации, акробатики и блеска ревю, цирковой юмор и коронный номер звезды – ведь это как раз то, что на Западе называется kitsch". Подчеркнем существенный момент: массовая культура – это сочетание разного, "высокого" и "низкого", и в этом смысле качественное преобразование того и другого. Соцреализм как вариант массовой культуры последовательно "срабатывает" на снижение – даже от традиции, наследия высокого, сохраняется всего лишь пустотелый образ. И образ этот должен всегда оставаться пустым – в подобном жестком предписании сталинского времени нам видится одно из важных отличий советской массовой культуры от иных аналогичных ей культур. Не исключено, что потребность в содержании и вместе с тем враждебность таковому (отчего содержание никак не может "закрепиться") суть производные от репрессивного режима, не допускающего никаких намеков на свою реальную природу.

Как бы то ни было, в свете всего сказанного несомненным представляется одно: для "чтения" соцреалистических работ должно быть инвертировано, перевернуто традиционное соотношение копии и оригинала (копии и образца). Поясним эту мысль. Образец соцреализма "рождается" как произведение необходимо множественное, репродуцируемое. И в этом смысле, конечно, "не-произведение". У него нет и не может быть автора. Если взять хрестоматийный пример "Девушки с веслом", то "подлинником" в этом случае выступают не скульптуры И. Шадра, С. Тавасиева или И. Чайкова (не говоря о более ранних европейских прототипах), а те самые клишированные "девушки", которые выполнены "мастерами средней руки" и даже вообще ремесленниками. Интересно отметить, что по сравнению со скульптурой фашистских государств советская городская скульптура отличается отсутствием "той четкости, выверенности, подчеркнутой правильности". Впрочем, "правильность" существует, но более на уровне задачи..." 7 (курсив мой. – Е.П.), потому что пластически объемы чуть сдвинуты, как чуть смазаны, в свою очередь, черты изображенных лиц. Не случайно, что со временем "Девушка с веслом" становится нарицательным обозначением всего временного, конъюнктурного и, как следствие, поддельного. Но нас и интересует подобная "подделка", которая функционирует как образец. Образец (оригинал) есть беспримесный идеологический продукт. Конечно, как таковой он недоступен. В область зримого он прорывается как китч, то есть то, что лишено "истока". Только так идеология и может связать себя с чувственным – совершив своеобразный кульбит. Она питает чувственное через ею же поддерживаемый непреодолимый разрыв. В новой паре копия по-прежнему несовершенна. Только в роли "копии" начинают выступать "шедевры" – работы, залогом полноты которых всегда служила авторская подпись. "Копии" грешат своей "неполноценностью" – поначалу превозносимые художники будут обязательно обвинены в формалистических или натуралистических грехах. Установить закономерность этих обвинений трудно. Однако если признать, что в их лице система имеет дело с "копиистами", то ее переменчивое отношение к мастерам становится довольно предсказуемым. Важно подчеркнуть: отмеченное соотношение оригинала и копии, приближающее к пониманию соцреализма, применимо не только к культурной продукции в целом, но и к отдельным работам тех лет. В одном живописном холсте, например, могут совмещаться элементы как "подлинника", так и "реплики" в предложенном истолковании. (Постараемся это показать ниже на примере Александра Лактионова.)

Связь соцреализма с массовой культурой, во многом ответственная за осуществленную нами инверсию, снимает и проблемы оценки этого искусства в терминах "высокого" и "низкого". Показательна реакция, в частности, А. Морозова, досконально изучившего переход к социалистическому реализму в живописи 30-х гг.: он не желает признавать тоталитарное искусство вторым "сверхстилем" ХХ века наряду с модернизмом, потому что в этом случае пришлось бы уравнять в правах Матисса, Корбюзье, Татлина, Барлаха, с одной стороны, и Герасимова, Троста, Висселя, Залингера, с другой. Точно так же проводимые между соцреализмом и иконописью параллели вызывают у исследователя не больше не меньше как "шок". Коротко отметим, что анализ иконографии Ленина и Сталина с опорой на религиозное искусство отнюдь не лишен оснований (см., напр., И. Голомштока). Художники знали культовый канон и использовали его в композиционных целях. Такое возможно как раз в контексте массовой культуры, разрывающей связь прежней иконографии со своим необходимым содержанием. Социалистический зритель не видит опустевшей формы, не различает в Ленине и его слушателях Христа с евангелистами. Для того чтобы это увидеть, требуется зрение, несовместимое с идеологией. Поэтому, в частности, в любой картине-"копии" таится подрывной потенциал. Интересно, как новая культура пытается интегрировать эти и другие элементы. Художники выступают в роли переводчиков – они помогают освоить традицию, которая не заявляется открыто. Так реальная традиция проникает в советское искусство обходным путем, а то, что ею именуется, – традиция лишь номинальная. Нежелание А. Морозова называть соцреализм вторым "сверхстилем" имеет, безусловно, полемический характер. Этим отвергается преемственность между авангардом и сталинским искусством, на которой так провокационно настаивал Б. Гройс. Однако утверждение это не обоснованно и потому, что соцреализм вряд ли соответствует простому стилю в обычном понимании, о чем мы и пытались говорить. Есть ли стиль у массовой культуры? Уже в самом вопросе заложено противоречие. Стиль – механизм высокого отбора, "масс-культ" же – способ подключения через всеобщую сопоставимость.

Вернемся к приведенной ранее цитате из Б. Балаша. А. Морозов, справедливо увязывающий кино второй половины тридцатых с зарождением советской массовой культуры, сравнивает его с живописью. Если упомянутые Балашом "рискованные сочетания" как-то оправданны в кинематографе за счет общей логики и динамики действия, то в изобразительном искусстве они становятся свидетельством отсутствия "подлинно индивидуальной позиции художника". Именно в этом направлении, по Морозову, и эволюционирует социалистический реализм. Из такого сравнения вытекает определенное понимание живописи и кинематографа в связи с ролью "индивидуальности" в этих искусствах. Чем оправдать лубочно-развлекательное сочетание киношных гэгов? Только тем, что кино изначально ориентировано на штамп (здесь: на общую логику и динамику действия). Кино сразу ставит под сомнение какое-либо авторство, поскольку, будучи более других искусств связанным с коллективным восприятием, оно как будто им и создается. Кино, совершенно в духе С. Эйзенштейна, предстает набором цирковых аттракционов (у Балаша в коротком описании фильма Александрова упоминаются "акробатика" и "цирковой юмор"). Только аттракцион, как мы знаем, возводится в ранг специального приема: это способ воздействия на зрительскую психику, способ ее (сознательного) аффицирования. Таким образом, кино наиболее соприродно массовой перцепции и даже моделирует последнюю. Живопись, напротив, традиционно связывается с авторством художника. Кажется, упрекать живопись в "поверхностной иллюстративности" и "декоративизме" есть противоречие в терминах. А. Морозов с оттенком пренебрежения приводит замечательные факты. Он отмечает не только карикатурные приемы нового реализма, как, например, у Б. Иогансона, но и то, что исторические картины пишутся профессиональными карикатуристами, иногда входящими в состав "бригады" (таковы знаменитые Кукрыниксы). В результате "тематическая картина" становится простой "обывательщиной", когда зритель прикован к цветам на дворцовых обоях или пустым бутылкам на полу.

Однако посмотрим на дело иначе: описанная плакатность или "муляжность", редуцирование психологических характеристик персонажей есть не что иное, как превращение живописи в комикс, еще один вид массового искусства, своим потенциалом напоминающий кино. Конечно, такой "комикс" подчинен (идейному) повествованию: живопись должна прежде всего быстро и правильно "читаться". Возможное удовольствие доставляет не авторская подпись и не фактурное богатство, не то, чем отличается картина от других; его, напротив, доставляет непрерывность сходства, которое и обеспечивает "сцепку" всех без исключения соцреалистических работ. Живопись соцреализма – это нескончаемый ряд полотен, подобных кадрам или секвенциям в кино. К этому можно добавить и то, что каждый такой "кадр", особенно в послевоенное время, требует весьма детальной проработки. В многофигурных композициях художник сочетает в себе роль постановщика и драматурга. Он отвечает не только за "мизансцену", но и за создание полной духовной биографии каждого из персонажей. Если в первом случае несомненно влияние кино (герой должен раскрываться в действии, то есть динамически), то во втором речь идет, понятно, о театре – именно после войны достигает пика интерес к системе Станиславского 8. Впрочем, психологизм, заимствованный у театра, необычайно нарративен: биография, пусть даже духовная, есть длящийся рассказ, преодолевающий границы самого изображения (не случайно критики придумывали биографии тех или иных живописных персонажей). Таким образом, живопись соцреализма может описываться и как своеобразный кино-театр, создаваемый в пределах обособленной картины.

"Письмо с фронта"

Выше было замечено, что инвертированное соотношение "оригинал – копия" применимо к отдельным работам. Попробуем коротко разобрать одно из наиболее известных произведений социалистического реализма – картину Александра Лактионова "Письмо с фронта" (1947). Глядя на холст из сегодняшнего дня, Александра Лактионова, пожалуй, можно было бы назвать гиперреалистом – настолько все здесь точно и безусловно достоверно. По крайней мере, так оно кажется восхищенному зрителю. Удивителен свет: художнику удается передать эффект очень яркого летнего солнца, которое, как это и "видно" сквозь невольно возникающий прищур, размывает границы предметов. Зритель, стало быть, оказывается вовлеченным в световой поток, являясь последним – завершающим – участником изображенной сцены. Однако его положение, совпадающее с положением художника (не только воображаемым, но и реальным – картина писалась с натуры), является намного более "щадящим": он смотрит из-под навеса, вернее, изнутри того помещения, откуда и вышли на порог женщина и девочка, наполовину скрытые тенью, а также, видимо, мальчик, сидящий на табурете и читающий вслух ослепительно-яркое письмо. В поле ярчайшего света находятся солдат с перевязанной рукой и молодая женщина с повязкой "Дежурный ПВХО" на рукаве. Здесь же отметим, что солдатские награды, упомянутая красная повязка и такой же галстук мальчика – едва ли не единственные откровенно идеологические знаки. Они помогают построить рассказ о прошедшей войне – раненый фронтовик, доставивший семье товарища письмо. Но этим нарратив как будто исчерпан.

Итак, световой эффект, который по новейшим меркам близок гипер- или фотореалистическому. Однако в послевоенной живописи у такого света, как и у отражений-бликов небесной голубизны, имеется своя семантика. По признанию критиков, он остается главной метафорой утопии, и зритель, включенный в световой поток, по сути созерцает будущее. (См., напр., M. C. Bown. Ср. с отзывом современника: "Картина наполнена светом – светом апофеоза советского патриотизма".) В этом смысле работа Лактионова безусловно "правильна". К тому же она отвечает послевоенному требованию законченности изображения. Однако куда больше о ее "правильности" – с точки зрения перевернутого соотношения оригинала и копии, когда копия и "есть" оригинал, – говорят следующие факты. Публичное выставление картины сопровождается небывалым ее тиражированием: уже в 1948 г. было выпущено пятьдесят тысяч репродукций в формате от открытки до объемного листа. Еще замечательнее то, что Александр Лактионов мгновенно стал своим же копиистом – уменьшенные повторения работы делались им регулярно вплоть до 1962 г. Можно утверждать, что картина "началась" как копия, что ее официальный успех – а она удостоилась Сталинской премии 1948 г. – был производным от ее принципиальной "массовости". Под этой последней следует понимать особенное свойство – речь идет о беспрепятственной потребимости, связанной со стиранием какого-либо авторства. Вот как это выражено в довольно позднем советском альбоме: ""Письмо с фронта" стало одним из тех любимых народом творений искусства, которое знают как бы само по себе, независимо от имени создателя, как знают и любят песню, часто не запоминая авторов текста и музыки" 9. Эта ипостась Лактионова как раз и раздражала критиков – упрекая художника в "бездушности", "фальшивом блеске" (отзывы на "Письмо с фронта") или же за такую манеру письма, которая, в условиях цветной печати, неотличима от обычных фотографий (упоминался популярный "Огонек"), его противники фактически отслеживали то, в чем Лактионов был художником "масс-культа". Это – живопись на грани "фола", готовая сорваться в шаблон, готовая – в акте самоуничтожения – служить таким шаблоном. Неудивительно, что "апогей" признания как будто совпадает с "перигеем" индивидуальности и мастерства: ведь, устраняя случайные различия, многотиражный "Огонек" демонстрирует сплошной континуум сталинской массовой культуры. Он "очищает" Лактионова от живописности.

Однако парадокс заключается в том, что эта "массовость" у Лактионова неотделима от высокого академизма. Вот почему одно и то же слово "музейность", используемое для характеристики лактионовских работ, попеременно выступает в двух противоположных значениях. Интерес к "музейным образцам" может гарантировать преемственность "традиции" (читай: законченность изображения), но точно так же может быть "бездумным" или "некритическим". В первом случае имеется в виду весь арсенал художественных средств, изобличающих в художнике серьезного профессионала. "Картину "Письмо с фронта", – вспоминал Лактионов, – я писал на серо-зеленоватом тонированном холсте по методу старых мастеров. Сначала проработал светотень и вылепил все светлые места; тени оставил почти нетронутыми, т. е. они в основе своей сохранили цвет тонированного холста. Если рассматривать мою картину в бинокулярную лупу, можно увидеть, что она имеет легкий рельеф – разницу между плотной живописью светлых мест и лессировочными тенями". Музейность равнозначна сделанности. То, что "наивный" зритель воспринимает как естественное, является венцом продуманной живописной системы. В ней умело использованы пленэрные эффекты, как и отраженный свет; формы упрощены; композиция отдает преимущество контрастам цвета и светотени перед линейной перспективой; наконец, чтобы передать ослепительность света, Лактионов окружает наиболее освещенные пятна голубоватым, похожим на сфумато "нимбом". Впрочем, невидимая позитивная "музейность" (в самом деле, какое кому дело до приемов, если они срабатывают на "правильный" конечный результат), прорываясь в поле видимости, необратимо нарушает меру самого изображения. Именно подражание "старым мастерам" (их имена не уточняются) приводит к "бездушности", "фальшивому блеску" и даже безыдейности. Ведь оборотная сторона любви к деталям, равно как и к эффектам освещения, – это пренебрежение "психологическим содержанием", или, на языке того времени, "натурализм". "Натурализм" как видимая негативная музейность, как голос мертвых (возобладавшая "традиция"). Если чему-то и можно "подражать", то только жизни, озаренной будущим. Живописи, этому прибежищу (а лучше – склепу) старых мастеров, подражать следует сознательно и зрело. Очевидно, что соцреалистический мимесис выполняет избирательно-регулятивную роль.

Как бы то ни было, но все это имеет отношение к избыточности прежнего оригинала. С позиций социалистической массовой культуры именно оригинал (в обычном смысле слова) демонстрирует подобное непостоянство. Он не перестает деградировать в нечитаемое, неузнаваемое и, стало быть, опасное. Его "музейность" необходимо расколота надвое: допустимая музейность – это просто знак, знак принадлежности; в системе культурных институтов – попытка придать дополнительный вес, санкционировать путем расширения времени (в жизни нет места прошлому, но в создаваемых работах оно должно присутствовать как гарант их высокого качества). Допустимая музейность находится на стороне репродуцирования, она словно заверяет копию, ту самую копию, которая, по новой логике, идет сначала, детерминируя оригинал. А вот недопустимая музейность указывает на непреодолимое отличие, на механизм дифференциации, если воспользоваться современным языком. Это то в произведении, что неподводимо под общий шаблон и что, в свою очередь, не может дать материал для шаблона. Это и есть "неверная", "бессмысленная" жизнь оригинала. Важно подчеркнуть, что две описанные музейности – по существу одно и то же, они расслаивают изнутри одну и ту же живопись. Вернее, с их помощью обнаруживается действие апроприативной машины массовой культуры, которая и производит такого рода различия. Говоря коротко, можно утверждать, что Лактионов являет вариант высокого массового искусства, ибо в основе того, что превращается в шаблон, в основе копии, вставшей на место привычного оригинала, лежит как раз оригинал в его традиционном понимании. Или, говоря об этом по-другому: советская массовая культура, которая закономерным образом не помнит о своих истоках – так, наверное, и возникает любой "масс-культ": через забвение истока, – все же инкорпорирует то, что ей, казалось бы, предельно чужеродно: свой опыт потребления (свою потребимость) она выводит из непотребимого. Она подражает тому, чему подражать невозможно, то есть конституирует себя как вытесняемый шедевр.

Ясно, что не всякое произведение соцреализма есть некий латентный шедевр. Важно подчеркнуть другое: даже тогда, когда мы имеем дело с качественной живописью, качество предъявляет себя лишь в акте самостирания. Оно, это качество, должно стушеваться так, чтобы обнаружить пустоту – ту единственную пустоту, которая и становится объектом массовой перцепции. Соцреализм как "метод" мог означать призыв лакировать действительность, и лакировка эта, конечно же, имела место. Но помимо манипулятивности в нем задействован и иного рода механизм – он-то и проливает свет на встречный запрос, посылаемый на сей раз снизу. Обнаружение содержательной пустоты в самом "сердце" соцреализма (будь то метод, стиль или набор конкретных практик) есть в то же время условие выявления аффективных связей некоторого неопределимого сообщества. И это не безликая в своем единообразии тоталитарная "масса". Это, скорее, истоки той общности – той коллективной субъективности, – печатью и памятью которой мы существуем и поныне.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Е. Андреева. Советское искусство 1930 – 1950-х годов: образы, темы, традиции. Искусство, 1988, N10, с. 66 – 67.

2 А. Бретон. Почему от нас скрывают современную русскую живопись? (1952 г.) Искусство, 1990, N5, с. 37.

3 Е. Бобринская. Итальянский жанр и советская живопись 1930 – 1950-х. Искусство, 1990, N5, с. 32.

4 И. Голомшток. Тоталитарное искусство. М., "Галарт", 1994, с. 187.

5 А. Раппапорт. Мифологический субстрат советского художественного воображения. Искусство кино, 1990, N6, с. 94.

6 Об этом см., напр., Е. Дёготь. Русское искусство XX века. М., "Трилистник", 2000.

7 А.Шумов. Подлинная история "Девушки с веслом". Декоративное искусство, 1989, N5, с. 11.

8 См.: M. C. Bown. Socialist realist painting. New-Heaven – London. UP, 1998, p. 264

9 Е. Николаева/ И. Мямлин. Александр Иванович Лактионов. Л., 1978, с. 76.

Елена Петровская
Родилась в Москве. Сотрудник Лаборатории постклассических исследований Института философии РАН. Автор книг "Часть света" (1995) и "Глазные забавы" (1997). В своей работе неоднократно обращалась к проблемам современного искусства.
Живет в Москве.
Художественный журнал

© 2005—2007, "Художественный журнал", все права защищены. Дизайн сайта — Сергей Корниенко.
Использование материалов возможно только с разрешения редакции.
Разработка и сопровождение — GiF.Ru. Редактор сетевой версии журнала — Валерий Леденёв.
Сайт работает на технологии Q-Portal