Художественный журнал
июнь 2002

Философ как художник

Николай Грякалов
Валерий Савчук. Конверсия искусства. СПб.: Петрополис, 2001

Искренность требует крови, траты, раны. И "Конверсия искусства" – это, конечно, книга-рана, но не ужасающая рана "Сельского врача" Кафки, на которую невозможно смотреть, поражающая слепотой всякого, кто пытается взглянуть на нее, а скорее рана из "Тараканьего моря" Ландольфи: "Меж бледных краев виднелась кровавая мякоть, в которой застряла всякая всячина: сапожный гвоздик, охотничьи дробинки, рисовые зернышки". Просто – в третий раздел "Конверсии". Такую рану можно разглядывать.

Эта ироническая конверсия искреннего – "новый тупизм"? – в первую очередь подкупает. По крайней мере, не может не импонировать: в виде ли наезда на семидесятников с их кочегарным рессантиментом, в виде ли подчеркнуто спокойной, чуть ли не грифельной стилистики – батайский удар по питерскому маньеризму. Текст Савчука не выстраивает систему ложных саркофагов, по которым принужден долго – и, как правило, безнадежно – блуждать читатель.

При этом текст подкидывает пару упаковок дискурсивных концептов типа топологической рефлексии, тактильного реагирования или новой архаики, несколько фишек, которые просто хочется украсть. Не их ли присутствие – признак хорошо темперированной дискурсии, высказывания одновременно оформленного и ответственного?

Присутствует и чисто "просветительский" плюс текста (если его все-таки следует искать), написанного одновременно публичным профессором и арт-системщиком: академическая публика получила возможность ознакомиться со стратегиями актуального искусства, его саморефлексией, а художники – с не знаю уж какой актуальности продуктом "специалиста по словам". Так что – опять-таки не знаю – лучше ли мы стали слышать друг друга, но надеяться на это хочется.

И в этом тоже заслуга книги, не превращающейся от этого ни в политкорректную технологию коммуникативного действия (по принципу: один раз – не Хабермас), ни в унылый "конфликт интерпретаций". Все сделано с драйвом, весело и риторично: Савчук с изрядной долей кинизма описывает, например, как в американских общественных уборных не расслабляются сфинктеры ("Компьютерная ритурнель"), а сфинксы, напротив, выступают машиной релаксации собранных четвертой властью тел ("Говорящие Сфинксы").

Очень точно прочерчиваются линии водораздела между "классической" эстетической рефлексией и современными гибридными стратегиями апроприации художественных практик, модифицирующими как эстетический дискурс, так и реальную работу художника. Эти гибридные стратегии ведут к появлению новых персонажей, пока еще диковинных на отечественной интеллектуальной сцене: все эти культуралы, кураторы, арт-системщики... те, кто указывают направление финансовым и масс-медиальным инвестициям в искусство – "фоунд-рэйзинг от постмортального пейзажа".

Кто он такой: культурал? Одновременно гриб и шаман, осваивающий фрагмент горизонтально раскинувшейся грибницы мира, осваивающий потоки – информационные, финансовые, либидинальные. Возможно – четвертое философское животное (после орла Платона, крота досократиков и блохи стоиков): какое-то протозоа, простейший организм вроде плесени, гриба, планктона...

Действительно, для философа речь идет не столько о том, чтобы отождествить произведение с традицией (неважно – с традицией истории искусств или с инерцией собственной речи), сколько о том, чтобы изобрести язык, на котором можно сегодня говорить – в том числе об актуальном искусстве, выступающем в качестве дискурсивного и перцептивного протеза.

В тексте с характерным названием "Философ как художник" привлек внимание следующий пассаж: "Сегодня актуален не столько вопрос "что есть прекрасное?" и даже не "что делает искусство искусством (а литературу литературой?) ", сколько "почему еще искусство остается искусством, почему оно по-прежнему привлекает?" Может быть, оттого, что оно, объявив себя самой жизнью, искусством жизни, сблизившись до неразличимости с перформативным жестом мыслителя, политика, художника, в очередной раз обнаружилось там, где его не предполагали. Художественный акт без произведения, без цели последующей продажи и музеификации демонстрирует, что в самом отказе от предметности можно увидеть цель".

Акция выступает как протокол "точки жизни", продуктивных машин боли и радости. Микширует, синтезирует мир визуальных образов и мир моторных проектов, разложением, разлаживанием которых занимаются масс-медиальные окна. Невозможность разведения события и его описания оказывается своего рода алиби акционизма. В такого рода частичности (заявленной автором в качестве "на том стою") действительно заключена "точность попадания", близкодействие "моментального реагирования". Акция художника направлена на коммуникацию постольку, поскольку пустая форма масс-медиа выступает как устройство антикоммуникативное и антитранзитивное, блокирующее свободную циркуляцию смыслов, финансов, волевых инвестиций и политических акций. Блокирует "символический обмен", реанимацией которого и занят современный художник. Савчук пытается дать протокол этой реанимации: постутопической реанимации утопического. С этими протоколом интересно знакомиться.

Что еще? Ну, уже понятно, что "Конверсия" содержит солидную вытяжку из медиа-теории, десяток портативных неософизмов и несколько теоретических демаршей: взять хотя бы очень интересное отслеживание траекторий рассеяния в отечественном интеллектуальном и социальном теле таких проектов, как деконструкция, политическая семиология или шизоанализ. Так что и любитель "серьезной" литературы в любом случае не будет разочарован. Но что же все-таки очаровывает? Чем симпатичен текст, который словно и не гонится сознательно за пресловутым "плезиром"? Почему его просто нравится читать?

Пребывание (вернее, постоянная его попытка) на чреватой голосом границе между окостеневшей самотождественностью институций и суггестивной демагогией культурала, изначально ставящей себе целью инфильтрацию в культурный архив и масс-медиальные сети. Эта блуждающая зона понимания оказывается возможной только в зазоре – постоянно меняющем свои конфигурации – между зонами непонимания: "просто новым" "цинического разума" и "лишь классическим" паразитарной эрудиции историографа.

"Моя книга – правая". Так говорит Савчук, и это верно. "Конверсия" – это такой правый киберпанк, реабилитирующий художественную волю, локальные пространства и партикулярные доблести. В таком опыте фигуры философа и художника сближаются, совпадая в точке сопричастности жизни, в скорости реагирования и аутопоэзиса.

Понятно, что возникают и вопросы, которые хочется обсудить: насколько, например, неустранима архаика из совокупного массива человеческого, а если неустранима, то какова региональная конфигурация ее заклинаний и заклинателей? Способна ли художественная практика воспроизводить океаническое время, тем самым гальванизируя социальное тело в топосах сопричастия? – или это очередной тусовочный промоушн проходит сквозь решетки критического мейнстрима? Вопросы возникают – и это нормально.

Николай Грякалов
Философ, художественный критик. Автор исследований в области искусства новых технологий и аналитики террора.
Живет в Санкт-Петербурге.
Художественный журнал

© 2005—2007, "Художественный журнал", все права защищены. Дизайн сайта — Сергей Корниенко.
Использование материалов возможно только с разрешения редакции.
Разработка и сопровождение — GiF.Ru. Редактор сетевой версии журнала — Валерий Леденёв.
Сайт работает на технологии Q-Portal