Художественный журнал
июль 1998

Накладывающиеся идентичности

Лучезар Бояджиев
Прошлым летом на Документе Х в рамках проекта "Рабочее гибридное пространство", позднее окрещенного "Глубокой Европой", встретились несколько художественных и медиальных практиков. Вторя словам художника Лучезара Бояджиева, заметившего, что "Европа глубже там, где образуется наибольшее количество "накладок идентичностей", немецкий критик Инке Арнс дала понятию "глубокая Европа" следующее определение: "Термин "глубокая Европа" предполагает отказ от горизонтальной системы измерения площади и территории (включая деление на Восток/Запад и т. д.) и приобщение к тому, что может быть названо вертикальной стратографией, вертикальной системой измерения различных культурных слоев и европейских идентичностей.

Тапио Макела. "В киберпространстве – История глубокой Европы", SIKSI, #4, Winter 1997, p.30

По моему мнению, "накладка идентичностей" происходит тогда и там, где два или более народа (или сообщества людей) начинают претендовать на одну и ту же историческую, культурную, социальную, политическую, религиозную, лингвистическую территорию, опыт и/или сферу деятельности, которые каждый из них рассматривает как свою собственность. Законность этих притязаний апеллирует обычно не к рациональным аргументам, а скорее к чисто эмоциональной сфере. В то же время притязания эти сопровождаются недостатком информации и/или знания и/или уважения к притязаниям другого. Опыт при этом понимается в самом широком смысле – как коллективный (персональный) горизонт памяти. Более всего в случаях "накладки идентичностей" поражает неизменно наблюдающееся повторение одних и тех же симптомов.

"Накладка идентичностей" наиболее явно проявляется в случаях политических притязаний на спорные географические территории (хотя отождествлять это понятие лишь с подобными случаями было бы явным упрощением). Например, на Балканах территориальные, географические и исторические претензии обычно уходят корнями к золотому веку, к эпохе, которую каждая страна рассматривает высшей точкой своего исторического развития. Для Турции это – XVII век, для Сербии – XIV, для Болгарии – Х, для Македонии – IV нашей эры, для Греции... Впрочем, всем нам хорошо известна греческая история. При этом подобные притязания обычно заслоняют интересы и/или чувства другого.

Говоря о "накладывающихся идентичностях" я имею в виду нечто гораздо более сложное, нечто, способное быть как источником конфликта, так и лучшего взаимопонимания. К примеру, мне недавно пришло в голову, что, если бы я хотел вполне политкорректно претендовать на привилегированный статус при отборе участников международных художественных выставок, я должен был бы узаконить мои претензии, ссылаясь на очень простой и исторически доказанный факт, что всему славянскому населению (особенно болгарам) в Оттоманской империи был "дарован" статус рабов. Соответственно, мне бы должны были дать почти такие же предпочтительные права, как, скажем, афро-американцам, афро-британцам или другим афро-художникам, чьи предки, между прочим, были рабами период меньший, чем те пятьсот лет, в течение которых Болгария была под Оттоманским игом. Это обстоятельство могло сослужить мне хорошую службу, особенно в связи с Документой Х, если бы я был достаточно сообразителен, чтобы воспользоваться им раньше, скажем, в году 1993/94. Однако нет, я решил быть просто самим собой: большим, всечеловеческим художником, таким, каким я склонен себя расценивать. В результате так же, как и многие другие, я был просто выброшен куратором Документы, Катрин Давид, на основании моего восточноевропейского художественного происхождения. Ведь, как ныне всем известно, для нее Восточная Европа далеко не так интересна/экзотична, как, скажем, Китай. Мы, художники из Восточной Европы, оказались не столь отличными/угнетенными, чтобы подверстаться под ее концепцию.

Между прочим, заметили ли вы, что в редакторской статье к "Книге Документы Х" авторы (одна из них предположительно Катрин Давид) сделали плохо замаскированную попытку обвинить восточноевропейское диссидентское движение советской эпохи в подрыве левого французского движения? В самом деле, известно, что в свое время возникновение диссидентского движения привело французских левых к расколу: некоторые из них консолидировались с официальной линией социалистических стран, тогда как другие – с диссидентами. Последствиями же этого раскола воспользовались правые. Таким образом, следуя этим аргументам, получается, что все мы, восточноевропейцы, должны были держать наш рот на замке только для того, чтобы французские левые держались вместе и были счастливы (впрочем, я-то никогда и не был активным диссидентом... что, однако, мне не помогло попасть на Документу Х)? Так вот я хочу задать вопрос: в таком случае, чьей жизнью мы живем/жили?

Независимо от того, кто прав и кто ошибается в вышеупомянутом споре, я считаю, что это показательный пример "накладки идентичностей". Когда в последние несколько лет я общался с западными художниками/кураторами и/или другими интеллектуалами, у меня было постоянное ощущение, что мы не совсем разные и не совсем одинаковые. Мы никогда не будем одинаковыми, так же как никогда не поймем друг друга полностью. По крайней мере в обозримом будущем.

Это потому, что мы просто "накладываемся". Я пережил Большую Утопию только для того, чтобы увидеть Большую Реальность. Они пережили Большую Реальность только для того, чтобы увидеть Большую Утопию. Неразрешимое противоречие, но невероятно человечная "накладка идентичностей".

Лучезар Бояджиев
Родился в 1957 году в Софии (Болгария). Один из ведущих болгарских художников. Участник многочисленных выставок и крупнейших международных художественных форумов.
Живет в Софии.
Художественный журнал

© 2005—2007, "Художественный журнал", все права защищены. Дизайн сайта — Сергей Корниенко.
Использование материалов возможно только с разрешения редакции.
Разработка и сопровождение — GiF.Ru. Редактор сетевой версии журнала — Валерий Леденёв.
Сайт работает на технологии Q-Portal